"ПОХОРОНКА" ОТЦА
Разбирая семейный архив перед выездом в Израиль, я обнаружил в бумагах покойного отца истёршийся на сгибах листок тонкой бумаги с надписью "Извещение". В войну такие листки называли страшным словом "Похоронка". Там же лежала и тетрадка с записками отца, главным образом, о войне.
Мой отец Михаил (Мендл) Григорьевич НИСКЕРОВ родился в 1916-м году в местечке Хотимск Могилёвской губернии, учился в хедере, затем в советской еврейской семилетке, был принят в пионеры, вызывался к чтению Торы в синагоге на бармицве… В четырнадцать лет он уехал в Витебск, оттуда в Москву. Работал на текстильном комбинате, служил в армии на действительной службе в танковых войсках. Освобождал "братьев западных украинцев и белорусов", присоединял к СССР Литву и Латвию. В самом конце 1940-го года демобилизовался и вернулся в Москву.
Вот отрывок из его воспоминаний с некоторыми сокращениями…
В январе 1941 г. я приступил к работе на комбинате. Проработал без приключений до 22 июня 1941 г, когда грянула Великая Отечественная война.
Сразу меня в армию не призвали, так как была оформлена через военкомат «броня». Производство было переключено на выпуск продукции, необходимой для армии. На своем участке остался я один, поэтому работал по 12 часов. Постоянно случались налеты авиации противника, и мне зачастую приходилось спать или где-нибудь на работе или на ступеньках метро у Казанского вокзала.
В июле на комбинате началась запись добровольцев в ополчение, но в приёме мне отказали. Я проработал до 14-го октября 1941 г., когда стала надвигаться непосредственная угроза Москве, и началось формирование Московских Коммунистических дивизий, из коммунистов, студентов и руководящих работников.
Мы, пять человек нашего комбината, попали в 3-ю Коммунистическую дивизию. На комбинате нам выдали необходимые для солдата вещи. Нас направили на оборону Москвы в район станции Левобережная на Химкинском канале, где были выкопаны окопы и бетонированные пулеметные гнезда. Мы находились в обороне до января-февраля 1942 г. В феврале нас обмундировали в настоящую армейскую одежду, присвоили части воинский номер, в лютый мороз построили, и в пешем строю мы пошли в Москву. Очень многие обморозили лицо или руки, но я обшил подшлемник белой бязью (выданной для портянок) и только прорезал отверстия для глаз, носа и рта. Вид мой конечно многих смешил, но зато я прибыл на Савеловский вокзал, где нас погрузили в товарный эшелон, ничего себе не обморозив.
Мы доехали до станции Бологое, где повернули на Калининскую дорогу в район Старой Руссы. Там мы разгрузились, пошли в пешем строю через озеро в том направлении, где, как нам сказали, находилась окруженная немецкая 16-я армия.
На рассвете 21-го февраля мы поднялись и пошли развернутой цепью с винтовками наперевес в сторону противника. За спиной на лямках я тащил по глубокому снегу установленный на лыжах пулемет «Максим». Руководили нами неопытные командиры запаса, поэтому мы шли в лобовую, не видя противника. А он засел в небольших лесных массивах, поливая нас из минометов и автоматов. Только когда стало очень много раненых и убитых, сообразили, что лучше наступать по оврагу, по которому мы к вечеру и добрались до лесного массива, который здесь был расположен островками.
Наша рота сконцентрировалась на опушке леса, а впереди было голое заснеженное поле и опять лесной массив, из которого немцы все время вели по нашему лесу автоматный огонь трассирующими пулями. Огонь был не прицельный, так как в тени леса мы не были видны. А мороз был, наверное, градусов на 30-35, ясное небо и луна ярко освещала поле между этими двумя островками леса.
В это время я получил приказ выдвинуться из леса на бугорок с «Максимом» и прочесать лесок, из которого противник вел все время автоматный и пулеметный огонь. Я выдвинул пулемет на бугорок и открыл огонь по вражескому леску. Немцы засекли нашу огневую точку, и по ее местоположению повели прицельный огонь. Пули были у них трассирующие, и у меня было впечатление, что вокруг меня вьется пчелиный рой. Я почувствовал как начал дергаться от ударов пуль мой вещмешок, потом по пальцам левой ноги, которая была в валенке (а сверху еще пекса под лыжи), получил сильный удар, как будто кто-то дубиной. Я не понял вначале, что ранен. Рядом, в моем отделении, солдату пуля задела глаз и плечо, другому рикошетом, очевидно от дерева, попала под кожу шеи. Очень много было раненых.
Когда с меня стащили валенок, то обмотали ногу индивидуальным пакетом. Я кой-как всунул обратно ногу, но как только наступал на пятку, чувствовал, что у меня полный валенок крови.
В это время немцы обстрел прекратили, и помкомвзвода велел мне вместе с другими раненными выползать из этого лесочка назад в тыл, где находились санитары. Мы поползли через открытую поляну к лесочку, который не был занят немцами по направлению к деревне. Это расстояние в 3-4 км мы ползли наверно 3-4 часа. На поле лежало много убитых или раненых, но замерзших наших солдат, и я может быть, после большой потери крови, не дополз бы до деревни, а замерз где-нибудь в поле, но меня не бросал и все время подбадривал, а также пугал пленом один бывший студент, тоже раненый солдат. Мы с ним доползли до деревни, где в сарае были санитары и полно раненых. Меня сразу же положили в сани и отправили в следующую деревню. А его положили на другие сани, и о дальнейшей его судьбе я ничего не знаю.
Как нам на следующий день рассказали, много ребят погибло в эту ночь.
Где на санях, где на машине, из одной деревни в другую, я вместе с другими ранеными добрался до станции «Пена», где нас погрузили в товарный эшелон. В это время налетела авиация и начала бомбить станцию, но наш эшелон отделался только потерей продуктового вагона. Поэтому до самой Москвы нам на день выдавали только по нескольку сухарей.
В Москве я попал в эвакогоспиталь, расположенный в Академии Фрунзе. В Академии на излечении я находился около месяца, потом был направлен на дальнейшее лечение в подмосковный госпиталь на станции Малаховка. Там меня навестила соседка по квартире, где я жил до войны, и принесла полученную на меня похоронную из того места, где я был ранен. В ней значилось, что я погиб и похоронен 22/II1942 г. в деревне Павлово Молвотицкого района Ленинградской области.
Соседка сказала, что это хорошая примета: меня не убьют, и буду долго жить…
После выздоровления отцу присвоили младшее офицерское звание, и до конца войны он воевал в должности командира танка. Ему довелось освобождать город Карачев, куда перебралась и где в 1941-м году погибла от рук фашистов вся его семья. Потом в составе 3-ей танковой армии он воевал в Польше, в Германии и Чехословакии, принимал участие в битве за Берлин и в освобождении Праги. Он был ранен ещё раз, на этот раз в голову. Был награждён четырьмя орденами, а также медалями.
После войны отец до выхода на пенсию продолжал работать на своём комбинате. Он умер в 2002-м году, на 60 лет пережив свою "похоронку".
Фотографии к материалу 1
